«Писать — это очень похоже на бег. Если выходишь на пробежку раз в месяц — только убиваешь колени» — писатель Александра Яковлева

Саша, сегодня ты лауреат литературных премий, автор романов, детских повестей и сборников рассказов. А с чего все начиналось?

— Это довольно банальная история девочки, которая вместо игрушек просила купить ей книги, пластинки, видеокассеты с фильмами. Меня безумно увлекали сюжеты, и я начала сама придумывать что-то новое на их основе, разыгрывать с подругами — это было гораздо увлекательнее. Так что сейчас я очень лояльно отношусь, например, к мультиформатности: по себе знаю, какое это фанатское наслаждение — погружаться в любимую историю со всех сторон.

В какой-то момент захотелось рассказывать собственные истории. Подростковый возраст, много эмоций — и я нашла для них максимально безопасный способ: писать в тетрадку. Потом отец принес с работы старую списанную печатную машинку, чтобы я училась печатать, а затем купил первый компьютер. Родители поддерживали меня в моем увлечении, за что я им очень благодарна.

Дальше были первые рассказы на школьных конкурсах — незрелые, наивные, вторичные, просто плохие (смеется). Потом я поступила в Омский государственный университет на филологию, отучилась пять лет. Это было хорошее классическое образование. Параллельно, пока училась, начала писать роман — но так и не дописала. А потом на много лет ушла в журналистику.

Муж все время напоминал, что я писательница и что где-то в черновиках лежит недописанный роман, за это ему огромное спасибо. Если бы не его периодические напоминания о том, кто я такая, я, возможно, так и осталась бы корректировать новости на порталах. В какой-то момент поняла, что пора возвращаться, написала рассказ, отправила на конкурс — рассказ попал в шорт-лист, даже принес какие-то деньги. Так и начала входить в современный литературный процесс: через семинары Союза российских писателей, потом пошла на курсы писательского мастерства в Creative Writing School. Сейчас уже сама преподаю креативное письмо.

Ты сказала о мультиформатности как современном тренде: книга, сериал, комикс, карты таро, сувенирка, как было у «Иных»… Это благо или вред для отрасли и престижа писателя? Воображаю какую-нибудь тетю из библиотеки, которая, поправляя пенсне, скажет, мол, что-то она не видела комиксов про Онегина или шахмат с героями Достоевского.

— По «Евгению Онегину», кстати, вышел графический роман, такие времена. Но я не вижу в этом ничего плохого. Книге нужен читатель, как и фильмам — зритель. Конкуренция сейчас происходит не между писателями за читателя, а между всеми создателями контента за внимание аудитории. Контента колоссально много, время людей не резиновое, нужно свайпнуть и посмотреть что-то новое. Легче полистать дурацкие ролики, чем открыть книгу, причем совершенно неважно, «Бледное пламя» это Набокова или сотый роман средненького фантаста.

Но когда вокруг какой-то истории начинает разрастаться другое творчество — разными гранями подсвечивая основу, — это привлекает людей со всех сторон и дает истории больше шансов на жизнь. Кому-то комфортнее читать, кому-то — слушать аудиокнигу, кому-то достаточно комикса. Кто-то посмотрит сериал. Здорово, когда можно выбрать удобный формат.

Я сама обожаю истории с мерчем — это показывает, что история живет, что ее можно не только посмотреть и почитать, но в каком-то смысле даже пощупать.

Бредовый вопрос: было бы тебе интересно адаптировать что-то из русской классики под компьютерную игру?

— Надо сразу сказать: я не умею писать сценарии для игр — это вообще не мой профиль, этому нужно специально учиться. Поэтому тут я скорее абсолютный потребитель, а не производитель. Но хотела бы поиграть, например, в игру по «Мастеру и Маргарите», чтобы можно было выбрать персонажа и пройти историю за него.

А еще пришла в голову такая вещь: игра в формате «Как достать соседа» по «Обломову», где тебе нужно поднять его с дивана. Вот такое.

Хотя, если честно, сюжеты моих любимых компьютерных игр обычно динамичны, насыщены конфликтами, там все на пределе. А русская классика, как правило, не так устроена. Скажем, Достоевский даже при всей напряженности не слишком впишется в подобный формат.

Насколько современный писатель свободен в творчестве? Складывается ощущение, что нужно постоянно угождать читательской конъюнктуре — иначе безвестность и бедность. Чувствуешь это по себе?

— В твоем вопросе смешаны две разные вещи. Безвестность и бедность — это про амбиции и деньги. Творчество — про другое совершенно.

Писатель, конечно, свободен — если хочет быть свободным. Это вообще не про внешнее влияние. Есть такое правило: если можешь не писать — не пиши. И вот писатели — это те, кто не может не писать. У кого время от времени случается этот зуд, из кого лезут истории, герои, персонажи, которым обязательно нужно высказаться.

Другое дело — как преподнести историю, чтобы она зашла аудитории. Это вопрос формы, вопрос мастерства. И это вопрос того, насколько писатель вообще включен в современный мир: насколько хорошо он рефлексирует то, что его окружает, насколько тонко чувствует время. На мой взгляд, писатель — зеркало, которое отражает внешний мир, преломляет реальность через свою призму.

Поэтому если ты свободен внутри себя, но при этом тонко чувствуешь мир вокруг — противоречия не будет никогда. Плох тот журналист, который не замечает важных деталей, и писатель здесь довольно близко подходит к этой профессии.

Из чего ты состоишь в литературе? Кто из авторов повлиял на тебя и твой творческий метод?

— Пять лет на филфаке, каждый семестр по пять списков литературы, в каждом около сорока имен. Попробуй из этого массива вычленить что-то конкретное…

Но по большой любви — в первую очередь Гоголь, еще со школы. Я тот странный человек, который читал «Мертвые души» несколько раз — по собственному велению сердца. Возможно, поэтому мои тексты тоже такие многословные: могу начать предложение в начале страницы, а закончить где-то в середине. Гоголь — совершенно непостижимая для меня вершина в плане владения словом. И еще: он переписывал свои тексты по восемь раз. Написал черновик, отложил, потом заново переписал — и так по кругу. У меня абсолютно такая же история.

Потом — Набоков и Булгаков. Булгаков как сюжетник и создатель характеров, Набоков — как невероятно наблюдательный писатель.

А еще — и вот тут скажу кое-что неожиданное — Тимофей Белозеров, омский поэт. В детстве у меня был сборник его стихов и сказок. Боже, как я их любила. Думаю, вот эта атмосфера «по-хорошему страшненького» — немного жуткого, странного, немного грустного — растет откуда-то оттуда. Мне кажется, все омские дети на нем выросли.

Из других значимых влияний — Крапивин: если говорить о моей детской прозе, «Голубиные дети» во многом выросли из его текстов. И Урсула Ле Гуин — я ее обожаю. Именно с точки зрения антропологического взгляда на общество, попытки создать в произведении интересное устройство мира и покрутить его с разных сторон — в моих «Дочерях Колыбели» это влияние очень чувствуется. Я совершенно этого не стесняюсь: полезно говорить о своих писательских ориентирах — это и читателю дает ориентир, и любимым авторам своего рода почет.

Расскажи, как ты работаешь. Есть четкий график, норма знаков в день? Как собираешь материал? И что сама читала в последнее время?

— Есть тексты, которые пишутся и переписываются несколько лет — так было с «Голубиными детьми», моей первой крупной законченной вещью. Бывают рассказы, которые год вызревают в голове: заходишь с одного бока, с другого, все никак не вытанцовывается — а потом раз, складывается и за два дня пишется. Так или иначе.

Когда есть жесткий дедлайн — например, с «Иными», где была работа в команде со строгими сроками, — у меня появлялся внутренний ритм. Тогда я писала по главе в день. Главы были от десяти до восемнадцати тысяч знаков, важно было просто идти за историей и успевать.

Сейчас другая система: у меня есть специальная табличка-трекер, куда я вношу количество написанных в день знаков. Там даже процентное соотношение считается: видно, выполнила норму или нет, подсвечивается зеленым или красным. Работает неплохо: стимулирует не отлынивать. Когда этого всего нет — я пишу гораздо медленнее и больше опираюсь на спонтанность.

Но писать — это очень похоже на бег. Если выходишь на пробежку раз в месяц, выходишь холодным, убиваешь колени — и потом еще полгода в режиме «больше никогда». А когда ходишь каждый день, начиная потихоньку — сначала пять минут, потом шесть, — глядишь, уже бежишь тридцать. В писательскую рутину тоже нужно войти: результат будет несравнимо мощнее, чем если прикладываться к этому источнику раз в полгода.

Что читала в последнее время: ярко запомнилась Алла Горбунова, «Ваша жестянка сломалась». Прекрасная повесть. Мне сейчас интересна тема нейросетей, и было любопытно, как Горбунова это осмыслит. У нее потрясающий поэтический текст.

В качестве референса для «Дочерей Колыбели» читала документальный роман Азар Нафиси «Читая «Лолиту в Тегеране»: про то, как женщины даже в нечеловеческих условиях находят укромные места, где могут свободно говорить, творить и быть собой.

А сейчас я работаю над текстом под рабочим названием «Дом на все стороны», в котором главная героиня по имени Ольга не совершает практически никаких геройских поступков, но находится в гуще событий, занимаясь при этом очень житейскими, простыми вещами. Есть у Бьянки Питцорно роман «Швея с Сардинии», он вышел в издательстве «Бель Летр», — про наблюдательную девушку из бедной семьи, которые начала полностью обеспечивать себя ручным трудом. Каждая глава этого романа — история про тот или иной дом, семью, которую обшивает героиня. Если читать внимательно, в каждой такой истории можно обнаружить зашифрованную сказку, рассказанную на новый лад. Я очень люблю такие книги — про обыкновенную жизнь обыкновенных людей.

Ты рассказывала, что участвовала в индивидуальной резиденции знаменитого писательского поселка Переделкино. Расскажи подробнее о нем?

— Мне дали возможность пожить в Переделкино три недели, чтобы закончить первый черновик «Дочерей Колыбели» и начать его редактуру.

Дом творчества находится в центре писательского городка Переделкино под Москвой. В советские времена принадлежал Литфонду, в девяностых-двухтысячных пришел в упадок. Раньше сюда приезжали советские писатели — отдохнуть и поработать. Здесь есть старый жилой корпус, библиотека, клуб с кинозалом, а вокруг — писательские дачи: Пастернака, Чуковского, Окуджавы и многих других. В 2020 году автономная некоммерческая организация «Дом творчества Переделкино» перезапустила этот проект и открыла обновленный литературный центр.

Это место — для всех творческих людей, не только писателей. Например, в моем заезде в сентябре 2024 года вместе со мной жили композиторы, художница. почти каждый организаторы устраивают резидентам какие-то мероприятия — необязательные, но безумно приятные: экскурсии, встречи с интересными людьми, кинопросмотры и так далее. Саморганизация резидентов тоже приветствуется. А раз в полгода Переделкино собирает всех резидентов на слеты, и это отдельное прекрасное мероприятие.

Ну и пишется там замечательно: помню, я тогда за неделю написала почти авторский лист, а за три не только закончила роман, но и отредактировала первые главы. Теперь хочу поехать снова, уже с новым романом.

Самое актуальное в рубрике: Тема недели - Книги

Больше интересного в жанре: Новости