Сергей Шкаев: «На власть и чиновников не надеюсь вообще. У них нет денег и желания помогать писателям»

Сергей Николаевич, в начале прошлого года в интервью вы сказали, что пишете «ироикомическую трагедию о страшных событиях, реально происходивших в России XVIII века». Какова судьба произведения?

— Да, могу повторить. В эпоху барокко и ранее западные авторы пафосно рисовали картины падения нравов, героизировали разбойников, низким, площадным слогом говорили о высоких материях и возвышенным штилем. То есть сочиняли плутовские романы, пьесы, мелодрамы на потребу читающей публики. Их герои до сих пор живы и не сходят с подмостков и экранов. Я написал кинороман — подробный сценарий для художественного исторического фильма, который сам бы хотел увидеть. И, кстати, когда спустя полтора года поставил точку, внутренним взором увидел не отдельные фрагменты, но — всю панораму первой половины XVIII века.

Как, кстати, называется роман?

— Название пока не скажу, чтоб не украли до печати. Оно оригинальное.

К какому литературному направлению можно отнести вашу книгу?

— Произведение, надеюсь, станет книгой в типографии. В ней есть все необходимые элементы. Это — бурлеск, раек, поэма в прозе… Это боевик, где комическое соседствует с трагическим. Триллер, в котором реальные события сдобрены поверьями, мифами и преданиями, вплоть до скандинавского эпоса. Внутри повествования живут в гармонии полицейские и разбойники, русские скоморохи и немецкие актеры, итальянские музыканты и их поклонники, нечистая сила и святые отцы. Герои поют и старинные обрядовые песни, и написанные когда-то мной. Литературное направление? Пожалуй, магический реализм, для которого характерны разрыв привычных форм повествования и вплетение в него элементов фантасмагории. В качестве примера могу привести «Осень патриарха» Маркеса. Мне тоже пришлось трамбовать реальные события и переносить их в воображаемый мир, сталкивать настоящих персонажей Истории и людей, не живших в Прошлом. Есть в тексте, конечно же, и все признаки соцреализма, как у Максима Горького в романе «Мать». Что может быть реальнее этого: «В отношениях людей всего больше было чувства подстерегающей злобы, оно было такое же застарелое, как и неизлечимая усталость мускулов. Люди рождались с этою болезнью души, наследуя ее от отцов, и она черною тенью сопровождала их до могилы, побуждая в течение жизни к ряду поступков, отвратительных своей бесцельной жестокостью…»

Любой автор в масштабном произведении, как правило, выписывает шумы эпохи и звуковой фон событий. К примеру, у Александра Блока в поэме «Возмездие» XIX век звучит колесами обозов и рожком горниста, XX век ревет машинами и аэропланами. И лейтмотивом через его текст — мазурка и звон офицерских шпор, смесь которых похожа на пену шампанского «Вдова Клико». В одной из соцсетей вы выставили фото, на котором показываете иллюстрации Дмитрию Васильеву, главному дирижеру Омского симфонического оркестра. Можно сделать вывод, что в киноромане есть музыка.

— Интересный вопрос. Федор Тютчев сказал: «Русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело». XVIII век свищет вором и кнутом, воет волком и рабом, забитым до смерти, звенит колоколами. В моем киноромане звучат фрагменты оратории Генделя Il trionfo del tempo e del disinganno («Триумф Времени и Правды»), оперы Франческо Арайи La forza dell'amore e dell'odio («Сила любви и ненависти»), а также «Дьявольская трель» Джузеппе Тартини (Trille du diabl). Много-много музыки. В частности, на маскараде у Елизаветы Петровны — английские контрдансы, польские полонезы, шотландские экосезы… Обо всем этом, и не только об этом, мы и говорили с Дмитрием Васильевым в кабинете Владимира Шалака, директора департамента культуры. Я показывал им пятнадцать великолепных акварелей знаменитого омского художника. Приглашу его на презентацию после издания книги, назову имя и земно поклонюсь ему. Как и тем, кто помогал советами, информацией и переводил слова и диалоги. Заочно, из редакции, низкий поклон Константину и Юлии Вегенер, и их друзьям Рулу Питерсе (Roel Pieterse) с Наоми Дондервинкель (Naomi Donderwinkel) из далекого нидерландского города Апелдорн (Apeldoorn).

А что, действие происходит и в Голландии?

— Да, только в то время она называлась Республика Семи Объединенных Нижних Земель. Основные события разворачиваются в России, в Москве и окрестностях, в Прибалтике, Санкт-Петербурге и даже в мифах и снах героев.

А об Омске упоминаете?

— Лишь парой-тройкой строк.

Много ли действующих лиц? Назовите кого-нибудь из известных персонажей той поры, действующих у вас в книге.

— Героев — главных и второстепенных — очень много. Я сейчас занимаюсь переписью населения книги. Навскидку: генерал-полицмейстер Алексей Татищев, академик Михаил Ломоносов, императрица Елизавета, Великий князь Карл Петер Ульрих, посол Франции маркиз де ла Шетарди, доктор Антон Севасто, братья Шуваловы, вице-губернатор и шут Петр Аксаков, Петр Первый, токарь Андрей Нартов, композитор Франческо Арайя, а еще купцы, слуги, воры и даже слоны Надир-шаха. Всех героев называть не буду из-за экономии времени... В эпизодах — Двор Ея Императорского Величества и Народ, который, кстати, не безмолвствует, а живет тяжкой жизнью: работает, страдает, лечится, пьет, поет, грабит, растит детей, из которых выросли все Мы.

Вот что хотел бы подчеркнуть. Когда я только начинал писать кинороман, меня сильно интересовала психология воров, мздоимцев, предателей, мотивы поведения оборотней, стремящихся к власти, к богатству и славе, желание подлецов «остаться в веках», «быть причастным» и так далее. То есть иудины комплексы в транскрипции Леонида Андреева. Вскользь об этом я говорил в интервью Елене Ярмизиной накануне дня рождения выдающегося поэта и драматурга Василия Капниста. По прошествии времени могу сказать, что. Слабость человеческая.

Велик ли объем произведения?

— Сейчас, до редактуры, в книге почти 1,3 миллиона знаков, 190 тысяч слов, 380 страниц формата А4. Чтоб читатели представили: это немногим больше романа «Спартак» Рафаэлло Джованьоли. Текстового материала будет вполне достаточно и на две серии фильма, и на десять — для телесериала. Главное сейчас — отредактировать в качестве подарка самому себе ко дню рождения и после 3 августа к тексту не прикасаться.

Верно ли утверждение о том, что в России столетиями ничего не меняется и люди по сути своей — тоже?

— Верно, но вопросом на вопрос: что говорил Воланд о москвичах? Найдем цитату. Вот: «Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

Собственно, главный герой Булгакова ответил…

Ну тогда иначе спросим: насколько злободневна ваша книга?

— Давайте на примерах покажу из прошлого и современного. Кого в старину называли «добрыми людьми» в XIII-XVII веках?

...

— Не спешите отвечать. Добрыми условно обозначали тех граждан, кого государство привлекало к управлению институтами власти и к судебным тяжбам. Они должны были иметь репутацию без сучка и задоринки, а также быть морально устойчивы и финансово независимы. Это очень важный момент. В то время существовала так называемое облихование — форма суда, основанная на букве и духе Судебника 1550 года. Условно говоря, «силовики» того времени арестовывали человека и называли его «ведомо лихой человек». То есть ИМ ведомо. После ареста для доказательства (мнимой или подлинной) вины начинался «повальный обыск». Сие значило: всех жителей околотка, где жил человек, поголовно допрашивали, как да что. А у нас ведь испокон веку «никого случайно не забирают»! Значит, виноват! И трусливые «добрые люди» припоминали даже то, чего не было и быть не могло. По облихованию и после жутких пыток подозреваемого предавали смертной казни. Институт окольных людей существовал, если не изменяет память, до 1864 года. Окольные — это выборочные, а не все живущие на участке.

Книга у вас и о судебных процессах XVIII века?

— Да, в том числе и о судебных. Но больше о следствии и его методах в контексте «гражданской» жизни обывателей… Так-с, пока не забыл. В дополнение к выше сказанному. У Юлии Вегенер-Бернадской есть гениальное стихотворение.

Подайте, люди добрые...

А мы не добрые! Ты загляни в глаза –

Что там внутри — на донышке, на блюде...

О Господи, не дай причин сказать

Когда-нибудь: «А мы не люди!»

Иногда мне кажется, что «не людей!» вокруг бесконечное множество, и они прикидываются добрыми в нашем понимании слова. У них какой-то свой Бог, как и в прошлом. Отсюда, наверное, и старинная поговорка «Напади Бог, нападут и добрые люди». Я сам не боюсь глядеть им в зенки и не готов подставлять щеку, как и мои положительные герои. У меня в книге добро — настоящее, с кулаками.

Раз уж зашел разговор об актуальности повествования, то нельзя не спросить: возвращаясь из XVIII века в наш, вы видели что тут, в Омске, произошло с предпринимателем Сергеем Калининым?

— Да, видел и испытал глубокое отвращение. Вот это и есть облихование при повальном обыске! Какое лихие исправники называют число добрых людей-свидетелей — 300 или 500? На дыбу их, пальцы в дверь — и признают виновным любого Ангела Божьего. Арест Сергея Калинина напомнил мне еще и эпизод, рассказанный законоискусником Захарием Аникеевичем Горюшкиным. Прочту его дословно: «Подьячие Сыскного приказа призывали к себе колодников из тюрем в канцелярию под предлогом поверки пыточных речей, а сами нашептывали им, кого еще оговорить, разумеется, известных им зажиточных людей. По такому наущению колодники гласно объявляли, что с ними участником был такой-то. Тотчас к нему в полночь нагрянет с подьячими команда, ворвутся в дом; испуганный хозяин дает им деньги, и они сами хватают что попало; приводят его в приказ и ставят к ответу. Сперва пытают доказчика, потом принимаются за оговоренного; наконец доказчики повинятся, что напрасно оговорили, им за это дадут ударов по 15, по 20 кнутом. Что же за это получат в награду? Целковых по два, по три! Так бывало не в одном сыскном приказе».

И подъячие, и колодники были сплошь добрейшие люди. А кем же они по наущению выставляли в обществе, перед народом, «известных и зажиточных»?

Сергей Николаевич, это какая-то страшная аналогия…

— Воистину! Что-то стучится в сердца подъячих Сыскного, но вряд ли милосердие. Я в Омске живу с 1989-го и — клянусь! — ни от кого ни разу не слышал дурного слова о Калинине. Где-то прочел, что Сергей Петрович отдавал на благие цели десять процентов своих доходов. Не берусь гадать, столько или полстолька. Но однажды он мне лично назвал сумму 100 миллионов рублей! Такую сумму я даже представить не могу. Но своими глазами видел, к примеру, обои и натяжной потолок в одной из городских библиотек, отремонтированной на его деньги. Моя сестра, работающая в детском саду воспитательницей, сказала, что Калинин выделил средства на покупку кухонного оборудования. Причем названное — не в его депутатском округе. Не говорю о журавликах, поднятых им над землей. И вот у меня возникает риторический вопрос: кто-нибудь из его врагов и добрых людей выделил хотя бы сотую часть от своих, надеюсь, праведных доходов? Не скрывая прижатые уши, расскажите нам о своем нравственном подвиге во имя омичей. Они увидят и вознесут вас на божничку.

Если вернуться к кинороману, верите ли вы, что его ждет счастливая судьба?

— Загадывать не берусь. На власть и чиновников не надеюсь вообще. У них нет денег и желания помогать писателям. Мне выше крыши хватило общения с ними, включая эпистолярное. Однажды, наслушавшись «справаросса» Миронова, написал ему письмо с просьбой о поддержке пьесы «Федот по имени Богдан». Получил не ответ, а песню акына: «Уважаемый Сергей Николаевич! Рад получить письмо от собрата по ВДВ. Все Вы верно пишете о необходимости поддержки русской литературы. В нынешние рыночные времена тут возникает немало непростых вопросов, которые мы, депутаты Госдумы, конечно, должны пытаться решать с помощью таких законодательных инициатив, которые бы облегчали возможности талантливым авторам пробиваться со своими произведениями на страницы литературных изданий, на театральные сцены, на телевидение, в кинематограф и т. д. В общем, тут есть о чем подумать. Что касается Вашей пьесы «Федот по имени Богдан», то я, конечно, постараюсь прочитать ее, но хотел бы сразу подчеркнуть: могу сделать это только как рядовой читатель. Любое лоббирование, протежирование и т. д. — это не в наших правилах. Давать объективную оценку конкретным произведениям и заниматься продвижением их должны все-таки соответствующие профессионалы. Надеюсь, Вы с пониманием отнесетесь к такой позиции. Желаю Вам всего самого доброго!

С. М. МИРОНОВ, Председатель Политической партии СПРАВЕДЛИВАЯ РОССИЯ, руководитель фракции «Справедливая Россия» в Государственной Думе ФС РФ»

А обращались ли вы за поддержкой в омский минкульт и врио губернатора Александру Буркову?

— Да, конечно.

И что?

— Ничего. У минкульта якобы нет денег и возможности помогать. Это у него наследственное. Могу показать справку, которую при желании редакции можно опубликовать. Ну а с Бурковым встретиться так и не удалось даже по протекции главного законоискусника Омской области. Владимир Варнавский в конце прошлого года передал ему письмо и просьбу о рандеву. Однако сам ли Александр Леонидыч против или его добрый аппарат — то неведомо. В ответ на проникновенное письмо из правительства области мне прислали шедевральную отписку. Сияющий перл канцелярита!

Кстати, пойдете ли вы голосовать в сентябре, на губернаторских выборах?

— В России есть неписаный закон, по которому избиратели оценивают претендентов на кресло: «Если кандидат что-то не сделал лично для меня, то он не сделал вообще ничего». От этого зависит явка. Я чту законы и не верю предвыборным обещаниям.

Что будете делать для того, чтобы кинороман увидел свет и его увидели зрители?

— Деваться мне некуда. Как и все литераторы, начну поход со шляпой по кругу. Надежда на олигархов, на бизнес-сообщество, на краудфандинг, туды-т его в качель…

Много ли надо и к какому сроку?

— Много. Отвечу литературным анекдотом из XIX века. Однажды А. С. Пушкин обратился к издателю журнала с просьбой выслать ему причитающийся гонорар. «Когда желаете получить деньги? В понедельник или во вторник? И все ли двести рублей вам прислать разом или пока сто?» — «Понедельник лучше вторника тем, что ближе, — ответил поэт. — А двести рублей лучше ста тем, что больше»…

Самое актуальное в рубрике: Культура

Больше интересного в жанре: Интервью