Редакционка: Фантазия о внутренней борьбе с самоцензурой в эпоху перестраховщиков

Последние десятилетия Веничку было принято любить. Любили все — интеллигенты и маргиналы, консерваторы и либералы, филологические девы и коммунисты с голубыми глазами. И даже власть современная... ну потому что он очень поэтично описал предсмертные конвульсии власти предыдущей и не успел ничего сказать о нынешней.

Короче, увидел я где-то в ленте сообщения о памятной дате писателя и решил в очередной раз посмаковать поэму «Москва — Петушки». Эта книжка в свое время довела меня до литературного оргазма, сыграла роль, так сказать, душеобразующего предприятия, поэтому при одном воспоминании о ней на продавленном канапе моей души вдруг просыпается и начинает ерзать подгулявший романтик-очкарик. Он кутается в свой длинный, местами бесконечный шарф и, то вздрагивая, то взвизгивая, манерно несет какую-то околесицу о высших смыслах.

В общем, садимся мы с ним вместе и открываем эту книжку. И мой очкарик — мямля пучеглазая — протяжно затягивает:

«Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало — и ни разу не видел Кремля...».

Бац!!! Вдруг внезапный хлопок сбивает речь ботаника. Канапе моей души скрипит и на него довольно бесцеремонно заваливается человек в черной кожаной тужурке.

Мой очкарик отскакивает в сторону, держась за покрасневшую щеку.

— Здрассьте, — цедит нежданный гость сквозь желтые зубы.

— Зачем ты приперся? — злюсь я.

— Ну а как же? Вы тут без меня с этим интеллигентиком вшивым нас под монастырь подведете…

— Уходи, немедленно… — приказываю.

Комиссар молча улыбается. Затем аккуратным движением откидывает правый борт своей тужурки. Из появившейся кобуры торчит наган.

— Что вы тут читали? — хриплым голосом спрашивает он.

— Это Венедикт Ерофеев, классик русской литературы, — взвизгивает очкарик, — он давно получил признание в обществе. Его читают все — даже министры и депутаты…

— Заткнись ты! Я тебе слова не давал... — переводит тяжелый взгляд на меня. — Ерофеев, говорите… Кто таков? Где проживает?

Усмехаюсь.

— Умер. Еще в 90-м году.

— Правильно сделал. Главное вовремя, — досадует комиссар.

— А что, собственно, здесь такого? — романтик внезапно подскакивает с канапе и чуть не падает, запутавшись в собственном шарфе.

— Что такого? — передразнивает его комиссар. — Что за чушь вы тут сейчас несли? Ну-ка, дай сюда, — вырывает книжку у мямли, — все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало — и ни разу не видел Кремля… — отбрасывает книгу в сторону.

— Как это может быть такое, чтобы человек Кремля в жизни не видел? — пристально смотрит на ботаника.

— Да вы, вы, вы… не понимаете… — заикается тот, — человек попал в экзистенциальный капкан. Он не Кремль не может найти, он себя не может найти, душу свою больную. Он не видит ничего дальше собственного носа… даже такое гигантское архитектурное сооружение. Кремль — это только символ, понимаете...

— Ты мне зубы не заговаривай, сопля. Я все прекрасно понимаю и без этих твоих экзистенций. Отлично понимаю. Были учителя, знаешь, научили, — комиссар нервно сплевывает в сторону. — Кремля он не видит, потому что он, сука, власть не уважает. Я, говорит, ваше государство, ваши законы, ваших лидеров не признаю. Я, дескать, на вас плевать хотел с высокой колокольни. Всю ту активную, созидательную работу, все достижения наших руководителей в интересах трудового народа он в упор не видит, и в грош не ставит. Вот он тут говорит: «проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток… и не видел Кремля…». Что это значит?

— Ну это такой стилистический прием… построенный на принципах бинарной оппозиции, — блеет очкарик, который по виду уже успел где-то «намахнуть» еще пару рюмок.

— Вот-вот… — еще больше хмурится мужик в тужурке, — оппозиция… Вот и я об этом. Что, значит, с Запада пришли и Кремля не нашли? Да этот ваш Ерофеев — шпион! Он же работает на зарубежную сволочь… Спит и видит, собака, чтобы нашу Родину…

— Так, ну хватит уже! — не выдерживаю я. — Комиссар, вы явно передергиваете. Я все понимаю: в стране грядет новая эпоха перестраховщиков, но зачем же до абсурда доводить? Да, подстраховаться порой и не грех, но зачем каждый раз перестраховываться-то?

Ни к селу ни к городу в мой монолог вмешивается очкарик:

— Даже на уровне морфологии и семантики видно, как приставка «под» выгодно отличается от «пере»: Подложить-переложить, подмазать-перемазать, поддержать-передержать…

Комиссар смотрит на него презрительно.

— Вот если бы молодой Веничка Ерофеев сегодня написал свою поэму? — продолжаю я. — Ну неужели бы мы и этой прекрасной песне русской словесности наступили на горло?

— Нет, — решительно произносит гость. — Сейчас не 37-й год… мучить бы не стали. Сразу расстреляли бы.

— Тьфу, пропасть, — негодую я.

— Да ты пойми, дурашка… — комиссар говорит ласково, почти по-отечески, — знаешь, как сейчас за нами следят, зачем подставляться-то лишний раз? Дался вам этот Ерофеев. Алкаш он и контра.

В воздухе повисла неловкая пауза

— Ладно, засиделся я у вас. Пойду.

Комиссар встал с канапе, потоптался на месте.

— Ох, наследил я тут у вас, — зловеще улыбнулся он и растворился в воздухе.

— Кто это такой? — испугано посмотрел на меня романтик.

— Это привет от Венички, — «У каждого в душе должен быть свой комиссар» — помнишь?

— Ааааа. А он теперь всегда будет приходить? — шмыгнул носом очкарик и высморкался в шарф.

Я виновато промолчал.

И немедленно выпил.

Самое актуальное в рубрике: Редакционка

Больше интересного в жанре: Спецпроекты