«За что? За что? За что?..»

Года три назад у меня завелась мышь. Точнее, не завелась, а пришла от кого-то из соседей, которые, правда, уверяли, что грызунов у них никогда не водилось. Поначалу мышь вела себя весьма деликатно. Выходила на кормление часа в два ночи, когда я, по её расчётам, должен был спать мёртвым сном, хрустела с перерывами в кладовке, где ещё со времён голодных 1990-х бабушка создала неприкосновенный запас из пары мешков риса, гречки, нескольких кулей соли, сахара и муки. Бывало, я открывал дверь в кладовку, а она не убегала - оглядывалась на меня, и её чёрные блестящие глазки излучали полное дружелюбие. «Да ладно, - как бы говорили они, - вместе-то веселей, не губи понапрасну». И, не желая дырявить свою карму убийством безобидного существа, я принял её в семью. Дал ей имя Нюра и стал оставлять на ночь в кухне блюдца с молоком и геркулесовой кашей.

Почти два года Нюра соблюдала условия негласного договора - выпивала молоко, съедала кашу, не выходила за пределы чулана и даже уже не хрустела крупами. А я, в свою очередь, регулярно пополнял её миски, стараясь разнообразить меню овощами и фруктами. Но случилось неизбежное. Нюра стала выходить за рамки дозволенного. Периодически на неделю куда-то пропадала, и однажды, будучи пойманным за рукав членами домового актива, я услышал угрожающий вопрос: «У вас мыши есть?». «Нет», - испуганно ответил я, - и в тот же момент понял, что дни Нюры сочтены. «А к нам и в квартиру справа откуда-то ходят, - пытаясь поймать мой взгляд, с подозрением сказала соседка-активистка, - примите меры, пожалуйста».

В качестве мер мне предложили липучку, к которой бедное животное должно приклеиться живьём, мышеловку советского образца, от которой Нюра должна была погибнуть без лишних мучений и три вида разнообразных ядов - от действующего мгновенно до инновационного, вследствие принятия которого животное живёт ещё сутки, дабы подвох не заподозрили соплеменники.

Конечно, пообещав активистам полное содействие, ничего из вышеперечисленного я к Нюре применять не стал. А дождавшись, когда она вернётся из очередного загула, поймал и посадил в пластиковое ведро. После этого развёл в тазике цемент, вооружился налобным, как у шахтёров, фонариком и стал обследовать плинтусы. «Портал свободы» обнаружился под ванной. Добираться туда было крайне неловко, но, памятуя о кровожадных замыслах соседей, я проявил чудеса гибкости и основательно заделал дыру.

Выпущенная из ведра Нюра повела себя неадекватно. Свобода для неё оказалась дороже сытой спокойной жизни. Наплевав на мисочки с молоком, кашей и даже сыром, она ночами напролёт грызла углы в разных местах квартиры, дабы обойти созданный мной «железный занавес». Где-то на третий день после тщетных попыток выйти за периметр я застал её у миски с молоком. Её впалые бока тяжело вздымались, глаза лихорадочно блестели. Мне показалось, что впервые за всё время наших отношений в них отрази-лась ненависть. Когда я попытался её погладить, она отступила на пару своих мышиных шагов и демонстративно отвернулась.

Я уже всерьёз за Нюру переживал. «Может, у неё где-то там дети остались, - размышлял я. - Может, они там, в подвале где-нибудь мучаются от голода, а она не может их накормить? А может, у неё любовь с каким-нибудь мышом, и она страдает?..». Правда, после этого я каждый раз собирался с разумом, называл себя «дебилом» и переводил поток своих мыслей на другое. В частности, как бы где-нибудь раздобыть денег до зарплаты. Желательно много, чтобы о зарплате и в принципе о работе не вспоминать вообще.

Соседи вновь стали со мной здороваться и даже пытались завязать разговор. От разговоров я уходил - после непонятной ненависти к простой маленькой мыши, которая в полной мере перекинулась на меня, я этих людей стал бояться. «Ладно бы бабки, - думал я по этому поводу, - но ведь среди тех, кто со мной перестал здороваться только из-за того, что я «не принял меры» по умерщвлению несчастного существа, были учительница, врач скорой помощи, владелец юридической фирмы, мелкий чиновник из мэрии… В общем-то, интеллигентные люди. Что же происходит в их внешне благополучных жизнях?»

С сочувствием ко мне относились только трое из подъезда. Разведённая девушка с двумя малолетними детьми - видимо, имевшая на меня виды, вечно пьяный художник-оформитель и студент медицинского института. Художник любил меня за то, что пару раз я его «подлечил» - трясущийся, как осиновый лист, он приходил ко мне продавать свои картины за бутылку водки, но я картины не взял, налил просто так и даже составил ему компанию. А студент... Этот, похоже, вообще не понимал, что происходит на грешной земле, так как, когда бы я его ни встречал, из его модно подстриженной головы торчали наушники.

Дней через десять Нюра всё же смылась, прогрызя рядом с заделанным новый ход. А ещё через три ситуация с соседской ненавистью накалилась до предела. Был созван сход, на который меня вызвали письменно - бумажкой с угрожающим предупреждением, что в случае неявки в соответствие с такой-то статьёй Гражданского кодекса мне грозит то-то и то-то… Собрание по причине зимы проходило в подъезде, соседи были в халатах и тапочках. И только один присутствующий был в полицейской форме. «Сегодня среди приглашённых наш участковый, старший лейтенант полиции…», - объявила председательствующая. Ему-то и были переданы в конце собрания «письменные показания» о том, что Нюра ходит по соседским квартирам из моей (всё-таки вычислили!), и уже заранее подписанное заявление в полицию с требованием привлечь меня к ответственности. Участковый сложил бумажки в папочку, закрыл её на молнию и, с безграничной жалостью посмотрев на меня, пообещал «разобраться».

Прошло ещё десять дней. Нюра поправилась и снова была весела. Из полиции мне пришёл официальный ответ: «…оснований для возбуждения дела по статье… нет... копия постановления - старшему по дому...». А на следующие сутки случилось страшное. Придя с работы, я обнаружил дверь своей квартиры взломанной. По всем комнатам - в палец толщиной - были рассыпаны какие-то химикаты. Под ванной и на кухне - липучки, мышеловки и прочие хитромудрые приспособления для мышеубийства…

Пока я пытался осознать происшедшее, из кладовки раздался душераздирающий писк. Распахнув дверь, я увидел жуткую картину: Нюра, судорожно скребя коготками по голубому фаянсу блюдечка, пыталась пить молоко, её тельце дергалось в конвульсиях. Она смотрела на меня, и в её ещё блестящих глазах-бусинках медленно остывало недоумение. «За что? За что? За что?».

Не помню, сколько я просидел над остывающим комочком. Хотелось плакать. «Дура ты, - говорил я, поглаживая шелковистую шёрстку, - чего тебе не хватало? Я свыкся с твоим присутствием, потому что одинок, и у меня не было выбора. И будь ты поразумнее, жила бы себе и кушала своё молочко с кашкой…».

Несмотря на большую привязанность, пышных похорон я Нюре устраивать не стал. А в соответствии с древним обычаем отправил в унитаз.

Самое актуальное в рубрике: Так и живём

Больше интересного в жанре: Так и живём