Кормилица королевских кровей

-Сто-о-ой! Петрович, сто-о-ой! - Олег Николаевич бросился к экскаватору, рушащему стены здания.

Увидев бегущего к нему прораба, Петрович заглушил мотор, открыл дверь кабины, стянул с лица зелёный поролоновый респиратор.

- Что там опять? - спросил он запыхавшегося Олега Николаевича.

- Там вроде какой-то памятник нарисовался, - сказал прораб, - пошли, посмотрим.

Стараясь не попасть под раскачивающуюся чугунную шар-бабу, они подошли к небольшому треугольному сооружению посреди двора. Сооружение было стандартным самодельным надгробием красноармейцам времён Великой Отечественной войны. Сваренные пирамидкой стальные пруты, на вершине пятиконечная звезда.

Петрович верхонкой стряхнул красную кирпичную пыль с места для фото.

- О, - сказал он, - собака. Совсем люди шизанулись - военные памятники своим псам ставят.

Олег Николаевич аккуратно извлёк пожелтевшую фотографию из-под стекла.

- Судя по морде, - задумчиво сказал он, - русская борзая. Странно. Я бы понял ещё овчарка - раненых, может, с поля боя вытаскивала или сапёрам помогала. А тут…

На обратной стороне фотографии химическим карандашом было крупно написано «Фиона». Ниже, помельче, «Галя Трубецкая, 1940 год».

Собаку явно звали не Галей Трубецкой. Подумав, Олег Николаевич спрятал снимок во внутренний карман куртки, а Петровичу махнул: мол, подсоби. Они выдернули конструкцию из земли.

- Неси лопату, - сказал Олег Николаевич Петровичу.

В неглубоком захоронении на самом деле оказался полуистлевший собачий череп и кости. «Слава богу, - подумал Олег Николаевич, - а если бы человеческие? Привлекли бы за осквернение могилы, что-то сразу-то я об этом не подумал».

Останки он сложил в чёрный полиэтиленовый пакет. Надгробие они с Петровичем перенесли к бытовке - что с ним делать дальше, решили придумать позже.

Галю Трубецкую, Галину Николаевну, удалось найти быстро. В городе с такой фамилией оказалось всего десять человек. И жила она совсем рядом со сносимым домом - в старенькой пятиэтажной хрущёвке.

Галине Николаевне было за восемьдесят, но она была бодра, полна жизненных сил, если не считать разбитых артрозом коленей. Увидев фотографию с надгробья, она заплакала.

- Господи, Фенечка, - заговорила она, вытирая старомодным кружевным платочком глаза. - Два года уже у неё не была на могиле.

Скорбно потупив глаза и дождавшись, пока женщина выплачется, Олег Николаевич наконец приступил к расспросам.

- Уважаемая Галина Николаевна, - осторожно начал он, - почему ваша собака была похоронена под надгробием для геройски погибших в войне?

Гале подарили щенка на семь лет. Ситуация была сродни мультику про Карлсона. Девочка очень хотела собаку, но ни отец, ни мама не особо желали иметь в тесной квартирке ещё одно существо.

Тем не менее, понимая неотвратимость события, взвесив всё, родители решили: если уж и новый член семьи, то пусть будет «королевских» кровей. Так у Гали появилась Феня. Феней, конечно, назвали её из-за миловидной мордашки. Но по её собачьим документам она числилась не иначе как Фиона, рождённая от каких-то с мировым именем чемпионов по охоте, экстерьеру и прочим заслугам в породе русских псовых борзых.

Когда началась война, Гале исполнилось девять лет. Она плохо помнила время, когда её город попал в блокаду. Родители работали на военных предприятиях, на всю семью приходилось около полукилограмма хлеба, и она, не понимавшая, что родители отдают последнее ей, свою «пайку» скармливала Фионе.

Иная жизнь у Гали наступила, когда, прорвавшийся сквозь зенитное заграждение немецкий мессер-шмитт пулемётной очередью «скосил» её родителей. Она осталось с одной «пайкой» хлеба в 125 граммов на двоих с Феней. Но как-то всё равно жили - утром выходили во двор, вяло гуляли, затем Галя шла на уборку города, после - от недостатка сил - спали практически весь оставшийся день и ночь.

Первые взрослые мысли у Гали появились, когда к ней под вечер заглянул сосед - Тимофей Анатольевич. Он был дружен с её родителями и поэтому пару раз в неделю Галю навещал, бывало, приносил кусочек хлебушка.

В этот раз он пришёл озабоченным и без предисловий заявил:

- Доча, тучи над тобой сгущаются, - помолчал, подбирая слова. - У Нахапетовых со второго подъезда ребёнок туберкулёзом заболел, они Феню хотят ему на лекарства забрать.

- Как «забрать»? - спросила Галя.

- Доча, в нашем районе только Феня живая ходит, - беспощадно начал Тимофей Анатольевич, - остальную живность скушали. И голубей, и собачек… Но Нахапетовы тебе хотят за Феню целых две буханки хлеба дать. Они считают, что собачье мясо от туберкулёза помогает.

- Дядя Тима, - девочка не могла поверить своим ушам, - они хотят Феню съесть?

- О господи ты боже мой, - Тимофей Анатольевич перекрестился, - съесть, сожрать, жиром собачьим ребёнка мазать… Короче, у тебя два выхода: быстро-быстро бежать в районный военкомат - Там собак за банку тушёнки берут для переучивания в помощники сапёров, тогда живая Фиона останется. Второй - из квартиры её не выпускать. Хотя, зная настроение соседей, дверь взломают и силой собаку заберут. Думаю, Нахапетовым тоже не густо достанется…

На следующий день, запуганная картинами дяди Тимы, Галя с Феней побежала в военкомат. Их встретил лейтенант с помятым лицом - всю ночь он дежурил на крыше военкомата, тушил зажигательные бомбы.

- Ну? - спросил он.

- Собаку заберите на службу, - быстро заговорила Галя, - тушёнки не надо. Только можно я буду её навещать?

- Девочка моя, - сказал лейтенант, бросив беглый взгляд на Фиону, - нам нужны собаки сторожевых пород. Ну, в крайнем случае - спасатели, типа сенбернаров. Зачем нам охотничья? Ну ладно бы там спаниель - мины искать, но эту же снайпер за километр заметит и не только её пристрелит, но и самого сапёра.

Лейтенант налил Гале в медную кружу чаю, положил рядом кусочек хлеба со спичечный коробок.

- Кушай, девочка, - сказал он, - будь я плохим человеком, забрал бы твою псину. Выпустил бы на произвол судьбы, и ты бы жила спокойно. Но в городе ей точно не выжить. Я так не могу. Попробуй отвести её за Неву, подальше - там леса начинаются. Порода охотничья, сусликов, зайцев запросто берёт - даст бог выживет.

Галя вышла из военкомата повзрослевшая лет на двадцать. Сразу повела Феню за город. В принципе, идти было относительно недалеко. Галин дом находился почти на окраине. И из окошка его второго этажа виднелась тёмная полоска начинающегося леса.

Стоял ноябрь. Пшеницу на полях уже убрали, и по заиндевелой стерне до первого берёзового колка они дошли часа за два. Феня радовалась свободе, то бегала кругами, то, как статуя, замирала у кого-нибудь следа или норки.

- Ну всё, - остановившись у первых деревьев, сказала сама себе Галя, - беги Феня в лес. Всё.

Феня ничего не поняла, но, услышав своё имя, подошла и стала смотреть на Галю в ожидании команды.

- В лес!!! Пошла отсюда!! – закричала Галя, показывая на берёзы.

Феня не поняла. Она посмотрела, куда показывала Галя, подошла, виляя хвостом, и ещё внимательнее стала смотреть девочке в глаза.

- Да пошла же ты прочь!!! - орала уже Галя, размазывая ручьи слёз по лицу, - пошла, пошла!!!

Она взяла палку и с силой запустила ею в Феню. Собака взвизгнула, понюхала палку и, подумав, что у хозяйки это получилось случайно, взяла её в зубы и принесла к ногам девочки.

Галя рыдала уже в голос.

- А-а-а-а-а, мамочка моя, м-а-м-о-чк-а-а, - Галя снова с силой бросила палкой в собаку.

Феня уже начала всё понимать. Палку она не подняла, но, когда хозяйка стала уходить, всё же сделала за ней несколько неуверенных шагов. Заметив это, Галя схватила мёрзлый ком земли и замахнулась на Фиону.

Девочка шла не оглядываясь до самого дома и почему-то знала, что всё это время Феня, не переменив позы, смотрит ей в след. Так и было. И только когда хозяйка скрылась из виду, собака, обнюхивая траву, зашла в прозрачную берёзовую рощицу.

Весь следующий день Галя не выходила из квартиры. Она стояла у окна, смотрела на полоску леса и плакала, плакала, плакала.

На следующее утро её разбудила какая-то возня за дверью. Было ещё темно, и Галя, взяв на всякий случай кочергу и поставив дверь на цепочку, спросила в щёлку: «Эй, кто там?». И чуть не потеряла сознание от радости, когда в эту щёлку протиснулась острая Фенина морда. Быстро запустив собаку внутрь, Галя целовала её в эту морду, обнимала за шею, прижимаясь к Фионе всем телом. Феня отвечала взаимностью - она так зализала Гале лицо, что то стало липким. Но собака недолго терпела Галины восторги, высвободившись, она, скребясь в дверь, стала проситься на улицу.

- Нет, нет, нельзя, - шептала ей девочка, уже решившая никому Фиону не отдавать.

Но собака настаивала, и Галя, надев на неё ошейник с поводком, открыла дверь. На пороге лежал здоровенный заяц. Девочка оглянулась на Фиону. Та начала подпрыгивать и кружиться, словно говоря: «Да, да, это я такая молодец, я сама его поймала». Галя взяла зайца за уши и потащила его к квартире Нахапетовых.

Галина Николаевна с трудом встала из кресла и поставила фотографию Фионы на комод.

- С этого дня Феня убегала из дома каждый день, - продолжила она свой рассказ, - и каждый раз приносила по зайцу. Так продолжалось до снятия блокады - до февраля 44-го. И, возможно, только поэтому никто из членов десяти семей, проживающих в нашем старом двухэтажном доме, в эти страшные времена не умер от голода.

- По злому року, - вздохнув закончила женщина, - в этом феврале Феня и погибла. В поисках дичи она забегала всё дальше и дальше, пока наконец не стала заходить на минные поля. Мы ходили искать её всем домом. И нашли по чёрной воронке в заснеженном поле. Нахапетов, рискуя жизнью, прошёл по её следам и собрал останки. Похоронили прямо во дворе, соорудив из кирпичей подобие мавзолея. А уже после войны тот же Нахапетов - он сварщиком работал - сделал ей памятник со звездой.

Самое актуальное в рубрике: Так и живём

Больше интересного в жанре: Так и живём